Заслуженный тренер России Сергей Дудаков нечасто появляется в публичном пространстве и тем более редко подробно говорит о себе. В большом разговоре он неожиданно откровенно объяснил, почему так не любит интервью, рассказал о работе с Этери Тутберидзе и Даниилом Глейхенгаузом, о тяжелом сезоне Аделии Петросян, возвращении Александры Трусовой и дискуссиях вокруг четверных прыжков.
Он признается: любая камера его буквально сковывает. В обычной жизни может спокойно разговаривать, шутить, рассуждать, а стоит увидать объектив и микрофон — и все меняется. Внутри напряжение, стеснение, мысли путаются. Не потому, что ему нечего сказать, а потому, что публичность для него — неестественная среда. «Без камер я могу нормально общаться с человеком, но как только вижу оборудование — чувствую, что зажимаюсь», — честно говорит он, добавляя, что каждый такой выход в медиа — маленькое преодоление самого себя.
При этом человек он вовсе не холодный и не равнодушный — просто свои переживания тщательно прячет. По его словам, внутри часто бушуют настоящие «бури и штормы»: после проката, на тренировке, в сложной ситуации с учениками. Но наружу это почти не выходит. Он сознательно не позволяет себе демонстрировать первые всплески эмоций, потому что считает их самыми ошибочными. Сначала — пауза, анализ, попытка разложить все по полочкам. Лишь потом — выводы и решения. «Мне нужно время, чтобы подумать. Я так устроен: иногда решение требуется за секунду — тогда мобилизуюсь. Но если есть возможность, я сначала играю эту партию в голове, как в шахматы», — объясняет тренер.
Больше всего внутреннего «пространства для чувств» он оставляет себе дома, наедине. Не на катке, не в раздевалке, не в тренерской. В тишине можно вернуться мыслями к тренировке, к ошибкам, к удачам, еще раз пройти по всем моментам и спокойно определиться, как действовать дальше. Так он учит и своих спортсменов: не поддаваться на мгновенный порыв, а учиться анализировать.
Рабочий ритм у штаба Тутберидзе давно не измеряется обычной пятидневкой. Недели без выходных, утро — лед, вечер — тоже лед, а между — разборы, планы, обсуждения. Но для Дудакова это, как ни странно, способ жить. Он признает, что именно в работе, при всей ее жесткости, он и восстанавливает силы. Домой приходит уже с багажом мыслей: что удалось, где провалились, кого похвалить, над чем «закрутить гайки». Этот ежедневный анализ, по его словам, и помогает продолжать в том же темпе.
При этом идеализировать тренерский быт он не собирается. Любимая профессия порой превращается в источник ярости и раздражения. Есть периоды, когда элемент у спортсмена никак не идет, несмотря на бесконечные попытки и корректировки. «Кипятишься, злишься на работу, на ситуацию: ну почему не получается, что бы мы ни делали? — признается он. — Нет такого, что это постоянный мед. Волна вверх, волна вниз. Иногда хочется махнуть рукой и все послать. А потом — нет, нельзя». Именно эта внутренняя борьба между усталостью и ответственностью, по его словам, и делает профессию по-настоящему сложной.
Даже редкий выходной не превращается в «день полного отключения». Чаще всего это хозяйственные дела: выспаться, разобраться с документами, что-то купить, решить накопившиеся мелочи. Но идеальная картинка выходного у него все-таки есть: прогулка по городу, возвращение в места молодости, поход на Красную площадь или район, где учился. Неспешное движение, воспоминания, возможность просто идти и думать — такой формат отдыха для него куда ценнее любого шумного времяпрепровождения.
Один из неожиданных способов сбросить нагрузку — вождение. Тут слухи не врут: лихо, но в рамках правил, с обязательным ощущением контроля и безопасности. Он признает, что любит «прохватить» по дороге, почувствовать скорость и концентрацию, но всегда подчеркивает: прежде всего безопасность. Возможно, это отголосок спортивного прошлого — потребность в адреналине, но в упорядоченной, управляемой форме. Несколько десятков минут за рулем после тяжелого дня для него — как эмоциональная перезагрузка.
Ключевой точкой в его карьере стал 2011 год. Именно тогда, в августе, Этери Тутберидзе пригласила его в штат. С этого момента они работают «в одной упряжке». Первые тренировки он вспоминает как сплошное ученичество: наблюдал буквально каждый жест, каждую реплику, структуру занятия, интонации, которыми доносится задание до спортсмена. Не только техническая сторона — углы наклона, работа плеч и таза — была важна, но и то, как эти знания упаковать в одну-две фразы, чтобы спортсмен сразу понял и сделал. «Самое главное — сказать так, чтобы человек просто взял и выполнил. Этери это умеет. Я тогда этому учился, смотрел, как это работает», — рассказывает он.
Рабочие споры внутри штаба — часть повседневной жизни. На любую ситуацию, будь то программа, подготовка к старту или изменение техники, каждый смотрит под своим углом. Иногда команда быстро приходит к единому мнению, иногда истина рождается в жарких спорах. «Бывает, ругаемся так, что искры летят. Надуешься, помолчишь, не разговариваешь. Потом все равно нужно найти в себе силы сказать: «Этери, прости, был неправ, давай попробуем по‑другому»». Конфликты, по его словам, никогда не затягиваются. Если поссорились утром на первой тренировке, к вечеру уже нужно выходить с общим планом — спортсмены не могут ждать, пока тренеры «остынут».
Со временем именно Дудакова в группе стали называть главным специалистом по прыжковой технике. Он относится к этому спокойно: подчеркивает, что в современном одиночном катании ничего нельзя вырвать из контекста. Прыжок — это не только отталкивание и приземление, но и вся система подготовки: физика, координация, психологическая устойчивость. Тем не менее, именно детальная работа над фазами прыжка — его конек. От раската к месту отталкивания, через момент «щелчка» до выхода на ребро при приземлении — каждый этап разбирается отдельно.
Особое внимание он уделяет тому, что принято называть «чувством оси». Для четверных особенно важно, чтобы спортсмен не только знал, как вращаться, но и умел «ощущать» свое тело в воздухе: положение рук, сбор ног, плотность группы. На этом уровне, по словам тренера, уже недостаточно просто многократно повторять элемент: нужны сложные подводящие упражнения, работа на земле, специальные прыжковые занятия вне льда. И только когда база выстроена, можно наращивать сложность.
Сезон Аделии Петросян, о котором многие говорили как о неудачном, он называет скорее «трудным переходным». Причины, по его словам, комплексные. Юный возраст, рост, изменение антропометрии — все это очень сильно влияет на технику, особенно на сверхсложные прыжки. То, что вчера было отработано до автоматизма, сегодня может начать «сыпаться» просто потому, что тело меняется. «В какой-то момент страх и неуверенность начинают подтачивать даже очень сильных ребят, — признает он. — Когда ты был ребенком и спокойно шел на четверной, а потом вдруг начинаешь задумываться, анализировать, бояться упасть, организм защищается».
В случае с Петросян, по его словам, важно было не только бороться за каждый старт, но и не разрушить психику чрезмерным давлением. Где-то приходилось отступить, где-то снять элемент, где-то пересмотреть план. Страх перед сложным прыжком — естественная реакция, и задача тренера — аккуратно провести спортсмена через эту фазу, чтобы она не закрепилась на уровне привычки. «Нельзя заставить силой — можно только убедить, шаг за шагом вернув уверенность», — говорит он.
Тема «понтов» вокруг четверных прыжков его заметно задевает. Он резко не согласен с теми, кто воспринимает сверхсложные элементы как чистое самолюбование. По его логике, фигурное катание всегда было спортом, где границы возможного раздвигаются: когда-то тройные считались безумной высотой, потом норма сдвинулась. «Назвать четверные понтами — все равно что сказать, что рекорды в легкой атлетике или плавании — это просто игра на публику. Нет, это развитие вида спорта», — подчеркивает тренер. Другое дело, добавляет он, что система подготовки и контроль за здоровьем должны быть выстроены грамотно, чтобы гонка за сложностью не превращалась в саморазрушение.
Возвращение Александры Трусовой в спорт он воспринимает как закономерный шаг человека, который по‑настоящему любит соревноваться. Трусова всегда была жесткой к себе, бескомпромиссной, внутренне заряженной на победу. По словам Дудакова, ее характер не предполагает «тихого завершения» — если есть хоть малейший шанс еще раз выйти и попробовать, она его использует. При этом именно с такими спортсменами тренеру особенно непросто: их планка требований к себе и к команде настолько высока, что любое малейшее отступление воспринимается как катастрофа.
Он признает, что возвращение после паузы — один из самых сложных проектов. Организм уже помнит старый уровень, психика требует того же качества и сложности, а тело может быть к этому не готово. Нужно заново выстраивать все: от физической базы до психологического баланса. «Саша — боец, и с таким характером можно пройти очень много. Но задача тренера — иногда защищать спортсмена даже от его собственного максимализма», — говорит он.
Последние изменения в правилах, которые снизили «ценность» ультра-си, он воспринимает двояко. С одной стороны, для здоровья и долгой карьеры это может стать плюсом: мотивация развивать компоненты, скольжение, хореографию усиливается. С другой — существует риск, что яркость женского одиночного катания немного уйдет, если ставка на уникальные элементы уменьшится. Сам он за баланс: чтобы и сложность не исчезала, и программы оставались осмысленными, музыкальными, не превращались в «прыжковое многоборье». В штабе, по его словам, уже приходится корректировать подход, искать новые комбинации, перераспределять акценты в подготовке.
Говоря о работе с Даниилом Глейхенгаузом, Дудаков подчеркивает, что именно синтез идей и взглядов разных людей создает конечный продукт, который зритель видит на соревнованиях. Один отвечает за хореографическую концепцию, другой — за прыжковую часть, третий — за физику и восстановление. «Мы все время спорим, чьи задачи важнее в конкретный момент. Но пока каждый готов уступить ради результата спортсмена — команда жива», — отмечает он.
Вопрос отдыха для него по-прежнему остается во многом теоретическим. Настоящий отпуск — редкость. В идеале он видит несколько недель, когда можно не думать о расписании льда, не проверять сообщения от спортсменов и родителей, не смотреть протоколы стартов. Просто сменить картинку, выспаться, почитать, возможно, уехать к морю или в горы. Но реальность подсказывает, что даже в отпуске тренерский мозг не отключается: любые старты, изменения в правилах, новости в мире фигурного катания автоматически «подгружаются» и раскладываются на полочки в голове.
При всей усталости и перегрузках он не рассматривает возможность полностью отойти от дела. Фигурное катание стало для него не только профессией, но и способом существования. Именно поэтому вся эта гамма — от стеснения перед камерой и скрытых эмоций до жестких споров в штабе и бесконечных попыток научить четверному еще одного подростка — для него не набор отдельных эпизодов, а единая жизнь. И в этой жизни, как он сам признается, никакие «понты» не выдержат рядом с ежедневной, кропотливой, местами неблагодарной, но по‑настоящему любимой работой.